Печать с медведем, или как пермские крестьяне по недоразумению «сместили» губернатора

В начале 1830-ых годов по деревням Пермской губернии поползли темные слухи. Говорили, что государственных крестьян, каковых на Урале было немало, хотят «просто так» передать помещикам. То есть – превратить в крепостных. Разумеется, ничего хорошего мужичкам, живущим на казенной земле, это не сулило.

Мужики порядка желали, но платить за него – не хотели

Государственные крестьяне, по сути, были «белой костью» среди сельского населения России. Они пользовались отведенными казной земельными наделами, управлялись государственными чиновниками и были лично свободными. Притом, согласно ревизии 1858 года, в Европейской России и Сибири насчитывалось более 9 млн 300 тыс. душ государственных крестьян мужского пола, без учета членов их семейств – 45% от численности всего русского крестьянства. Уже только поэтому утверждения о том, что империя Романовых была поголовно «страной крепостных» – миф, хотя само по себе крепостничество, конечно, было явлением отвратительным.

Помимо государственных и крепостных, в царской России имелся разряд удельных крестьян (от слова «удел» – так со времен Древней Руси назывались земли, принадлежавшие одному князю). В XIX веке под уделом подразумевали имения императорской фамилии. По сравнению с крепостными, повинности удельных крестьян были легче, они имели землю в частном владении, а платили в основном денежный оброк. Правда, свободы у них было чуть меньше по сравнению с государственными крестьянами – например, покупать недвижимость они могли только на имя Департамента уделов.

В первой половине 1830-х годов часть казенных имений, в том числе – в Пермской губернии – намечалось передать в удельное ведомство, то есть, государственные крестьяне могли перейти в собственность императорского дома. Но это – был только проект, и во многих губерниях он остался лишь на бумаге. Одновременно произошли изменения в системе сбора податей. Для «улучшения порядка» селян обязали избирать участковых старост, которые отвечали за сбор налогов в конкретных деревнях и селах. Разумеется, новые расходы на работу «ответственных» оплачивало «обсчество», то есть крестьянская община – а мужички на лишние кровные рубли раскошеливаться не хотели.

«Под медведя – не хотим!»

Государственные крестьяне, конечно, не могли не слышать о планах их перевода в разряд удельных. Но притом плохо разбирались в «юридических тонкостях». Когда в деревнях, населенных государственными крестьянами, появились чиновники из Перми, собиравшие сведения о казенных имениях, по селениям пошел слух, что-де скоро местных «мужичков продадут в удел», притом не императорскому дому, а некоему конкретному помещику. Чтобы разобраться в происходящем, из некоторых волостей в губернский город отправили ходоков. Те, вернувшись, рассказали, что навели справки у «верных людей» – мелких чиновников и адвокатов, которые будто бы подтвердили худшие опасения селян.

Ходокам даже удалось раздобыть копии с министерского предписания Пермской казенной палате от 15 июня 1832 года о намечавшемся обмене казенных имений на удельные. В руки к крестьянам, вероятно, «подмаслившим» коллежского регистратора, попали полные списки волостей, предназначенных к передаче в ведение министерства императорского двора. Но толком разобраться – что это означает по сути – малограмотные селяне так и не сумели.

Незадолго перед тем во всех волостях Пермской губернии ввели новую печать – с изображением, вместо двуглавого российского орла, медведя, старинного символа пермских земель. Крестьяне истолковали это своеобразно. Говорили, изображение косолапого означает, что крестьяне проданы некоему «помещику Медведеву» (соответственно, новая печать принадлежи ему, и означает его родовой герб), причем новый барин весьма крут, и требует платить ему по 50 рублей с ревизской души ежегодно. Притом, одного денежного оброка ему мало – дескать, еще придется давать натурой – хлебом, картофелем и холстом. Крестьяне толпами начали собираться по деревням с криками «не хотим под медведя!»

Ситуацию усугубило привлечение крестьян к новой повинности – строительству государственных «запасных хлебных магазинов» на случай возможного голода. Селяне были уверены, что это уже – работа на «нового барина», исполнение его воли. В том же смысле было истолковано требование губернских чиновников об избрании, согласно новым правилам 1833 года, участковых старост и их помощников. Крестьяне Кунгурского и Красноуфимского уездов посчитали это явным признаком их передачи «в удел».

Ходоки, как интернет: много шума – правды нет

Крестьяне подозревали в махинациях пермских чиновников и считали, что, если пожаловаться с Санкт-Петербург – все останется по-прежнему, «лихоимцев» накажут и предполагаемая передача «помещику Медведеву» будет отменена царским указом. В Златоустовской волости Красноуфимского уезда мужики избрали двух ходоков, вручили им паспорта и отправили в столицу с жалобой на происходящие, по их мнению, «беззакония». Ушли в Санкт-Петербург посланцы и из ряда других волостей.

В нескольких селениях на сходах было решено не выбирать участковых старост – это уже был открытый вызов губернской власти. Для «наведения порядка» в бунтующие деревни отправились полицейские чины и чиновники губернского правления. Встречали их не слишком ласково. В одном из сел толпа, вооруженная косами и кольями, окружила группу чиновников и освободила одного из задержанных зачинщиков мятежа. В Красноуфимский уезд срочно отправился пермский губернатор Гавриил Селастенник – по отзывам современников, человек безынициативный и «нераспорядительный». Ораторскими способностями, он, по-видимому, тоже не обладал: своей «увещевательной» речью он сумел склонить к повиновению только с десяток из нескольких сотен волнующихся крестьян. «Мужички», на все уговоры, отвечали, что они намерены неуклонно держаться «решения мира» и ждать «царского ответа», который вскоре доставят ходоки из самого Санкт-Петербурга.

Только солдаты пермского гарнизонного батальона, введенные в бунтующие села Златоустовской волости по губернаторскому приказу, смогли навести порядок – для этого, правда, потребовалось высечь розгами до сотни упорствующих крестьян. Это, конечно, было уже чересчур, но губернатор и чиновники «разгулялись». Силой пришлось ломать сопротивление и в нескольких других волостях. Селастенник наверняка понимал, что он – вовсе не Ганнибал, выигравший битву при Каннах, и, наверное, молил Бога, чтобы подробности не дошли до столичного начальства: скандал грозил быть грандиозным. Впрочем, к началу 1835 года крестьянские волнения в Пермской губернии улеглись. Но это – только казалось…

Весной 1835 года вернулись в свои деревни ходоки. Где они были на самом деле и что делали на протяжении почти целого года – вопрос интересный и требующий отдельного исследования. Известно, что некоторые уполномоченные из Кунгурского уезда дошли до Санкт-Петербурга и расспрашивали там, «как подать прошение к царю» – но угодили в тюрьму, откуда, впрочем, их вскоре выпустили. Сами посланцы, впрочем, утверждали, что в столице их выслушали, и возмутились до глубины души «обманом крестьян», который творится чиновными людьми в Пермской губернии. По волостям рассказывали, что, как будто, сам «государь император скоро сюда будет», а нерадивые «пермские чиновники с губернатором уже отрешены от должностей, а частью даже закованы в кандалы» …

От села к селу передавался слух, что для встречи государя Николая Павловича, «велено народу собраться на гору за городом Кунгуром, а если народ не встретит царя, то будет худо».

«Битва» при Байкино

Летом 1835 года близ деревни Броды собралось около пяти тысяч крестьян, включая до двух сотен конных. Некоторые были вооружены ружьями и копьями, но у большинства при себе были дубины. Живописно, наверное, выглядело это сельское воинство, напоминающее своим видом разбойничьи отряды времен Смуты XVII столетия!

«В деревне Байкиной, находившейся в 17 верстах от центра движения, расположились уездные и губернские чиновники под охраной военной команды в 50 человек, имевшей командиром прапорщика Чашовского, – так описал эти события советский историк, специалист по истории российского крестьянства, Николай Дружинин. – Обе стороны зорко следили друг за другом, выдвигая сторожевые пикеты и высылая в окрестности конные разъезды. Находясь под угрозой массового нападения со стороны крестьян, чиновники посылали в Пермь тревожные донесения и просили о командировании более крупной военной силы. В Кунгур было двинуто 300 человек пехоты и 100 конных казаков; вслед за ними отправился пермский губернатор Селастенник. Но раньше, чем подкрепление достигло территории Бродовской волости, здесь разыгралось событие, которое стало кульминационным пунктом приуральского движения…

12 июня, в час дня, восставшие крестьяне двинулись в поход против деревни Байкино.  Прапорщик Чашовский, заблаговременно предупрежденный пикетами, построил свой отряд в сомкнутую колонну и вывел его в открытое место – на пахотное поле. Отряд был окружен с трех сторон. Дорога на Кунгур была перехвачена крестьянскими конными разъездами. Наступавшие открыли ружейный огонь и первыми же выстрелами ранили в голову Чашовского. Военный отряд отвечал сначала выстрелами в воздух, а затем пальбою по наступавшим крестьянам. С обеих сторон пали убитые и раненые. Восставшие ринулись в атаку, действуя дубинами и осыпая солдат градом камней. Положение отряда стало критическим. В этот момент солдатским выстрелом был убит наповал Федор Суханов, по-видимому, руководивший крестьянскими боевыми действиями.  Потеря вождя парализовала энергию сражавшихся крестьян: они прекратили атаку и вступили с отрядом в переговоры».

Вскоре на помощь Чашовскому прибыл авангард подкрепления из Кунгура в 60 человек. Бой возобновился. Однако, в его разгар, на кунгурской дороге показались основные губернские силы. Стремительная конная атака казаков закончилась бегством и рассеянием бунтовщиков. В последующие дни по деревенским гумнам было поймано более 250 участников беспорядков. Вскоре в Байкино прибыл губернатор Селастенник – вероятно, он уже не питал иллюзий, что после новых плачевных событий ему уже не отделаться простым «проицанием» сверху. Тем более, что события продолжали развиваться в крайне неприятном ключе для губернских властей. Все жители сел Броды и Асовское, опасаясь репрессий, разбежались по окрестным лесам. И, только спустя какое-то время, стали возвращаться и приносить «покаяние» за участие в бунте.

В «игру» вступает граф Апраксин, или когда жандармы – «мягче» чиновников

В Санкт-Петербурге решили, что Селастенник в принципе не способен справиться с крестьянскими волнениями и еще до конца того же 1835 года его отстранили от должности и предали сенатскому суду. Министр внутренних дел Дмитрий Блудов срочно командировал в Пермскую губернию генерал-майора Апраксина – друга и «правую руку» шефа жандармов Александра Бенкендорфа.

Представитель знаменитого дворянского рода, граф Петр Иванович Апраксин, (в1835 году – начальник 6-го округа Корпуса жандармов) к тому времени имел богатый полицейский и управленческий опыт. В 1811-1817 годах он был полицмейстером Санкт-Петербурга, в 1821 – 1827 – возглавлял Владимирскую губернию.

«Граф Апраксин немедленно прибыл в город Кунгур, принял начальство над следственной по сему делу комиссиею, рассмотрел причины и степень преступления крестьян, – сообщается в отчете о действиях корпуса жандармов за 1835 год. – Из них 64 человека, как главнейших зачинщиков, предал военному суду, несколько сот человек наказал на главном месте их преступления при сборе народа. Затем в каждой волости, где происходили беспорядки, подвергал при себе менее виновных полицейскому наказанию в страх другим и везде сам внушал крестьянам повиновение начальству и пагубные следствия, проистекающие от их заблуждения. Таким образом, быстро действуя мерами более или менее строгими, и соображая оные с самым положением и нуждами крестьян, он успел в самое короткое время водворить в возмутившихся волостях совершенную тишину» …

На Урале могла вспыхнуть «вторая пугачевщина»?

Но, увы, это был еще не конец: «крамольные разговоры» о событиях в Кунгурском уезде распространились по всему Уралу.

«Среди старообрядцев, а также среди мусульманского населения – татар, башкир и мещеряков – пронесся слух, что солдаты при подавлении восстания чертили по земле «знамение перстов» и заставляли целовать это изображение, – рассказывает историк, один из авторов классической «Истории Урала», увидевшей свет в 1963 году, Станислав Сметанин. — Это оценивалось как начало всеобщего насильственного обращения в православную веру. В то же время в государственные села были высланы чертежи хлебных амбаров, которые надлежало строить силами местного населения. Мусульмане усмотрели в схеме поперечного разреза амбара изображение креста и решили, что строиться будут не амбары, а церкви для насильственного обращения в христианство. Это и послужило поводом для развертывания нового этапа движения, на котором оно приобрело национальный характер. Движение охватило три уезда Пермской губернии и пять Оренбургской. Русское население, главным образом старообрядческое, действовало вместе с мусульманским».

Возможно, решительные действия главы жандармского округа Петра Апраксина и оренбургского военного губернатора Василия Перовского (который, в отличие от Селастенника, при усмирении беспорядков, действовал быстро и эффективно), предотвратили крупный мятеж, который стоил бы стране десятки тысяч жизней и был сопоставим по масштабу с восстанием Пугачева. Во всяком случае, предпосылки для разрастания социальной «бури» были вполне серьезные.

«На территории Приуралья летом 1835 года складывалась такая же революционная обстановка, какая предшествовала крестьянской войне 1773-1775 годов, – считал Николай Дружинин. – С оружием в руках восстали государственные крестьяне и угнетенные национальности (штамп советской историографии – ред.), в том числе, значительная часть башкирского иррегулярного войска; глухое брожение наблюдалось среди горнозаводских рабочих; затаенные обиды волновали многие станицы оренбургского казачества. Все элементы, игравшие роль в пугачевском восстании, имелись налицо и в 1835 году».

А ведь начиналось все с нелепого и, как оказалось, ложного слуха – о том, что крестьян собираются отдать под власть «помещика Медведева», которого никогда и не существовало на свете! Так что, господа: не будьте доверчивы и не верьте сомнительным слухам, даже если они передаются не из уст в уста, как в XIX веке, а посредством социальных сетей в интернете!